Оглавление


Глава XXVII


XXVIII
Судьба "Письма старого большевика"

В конце 1936 - начале 1937 года на страницах меньшевистского журнала "Социалистический вестник" появилась статья "Как подготовлялся московский процесс" (с подзаголовком "Из письма старого большевика"). Целью этой публикации было побудить общественное мнение Запада к протесту против массового террора, а для этого - раскрыть западной общественности глаза на причины и фальсифицированный характер первого процесса над старыми большевиками.

Действительным автором статьи, представленной редакцией в качестве письма, тайно присланного из СССР неким старым большевиком, был Б. И. Николаевский, выступавший весной 1936 года посредником на переговорах между II Интернационалом и советской делегацией о покупке архива Маркса и Энгельса. Во время этих переговоров Николаевский часто встречался с Бухариным, входившим в состав советской делегации. О беседах, происходивших при этих встречах, Николаевский впервые рассказал в 1965 году. Непосредственным поводом, побудившим Николаевского предать гласности суждения Бухарина, явилась, по-видимому, публикация в мае этого года рядом западных изданий письма Бухарина "К будущему поколению руководителей партии", текст которого был передан Лариной за рубеж. Можно полагать, что после появления этого документа престарелый Николаевский счёл нужным снять с себя обет молчания, добровольно принятый им ради того, чтобы не повредить оставшимся в живых близким Бухарина, прежде всего самой А. М. Лариной.

Подготавливая в 1936 году к публикации свою статью, Николаевский не мог не предполагать: Сталин имел достаточно агентов за рубежом, чтобы достоверно узнать как о неофициальных беседах с ним Бухарина, так и об имени действительного автора статьи; поэтому подозрения в передаче информации, обнародованной в статье, могли пасть на Бухарина. Исходя из этих соображений, Николаевский не включил в статью некоторые эпизоды, рассказанные Бухариным, чтобы не давать "прямых указаний на него как на источник моей осведомлённости"[1]. Те же цели, по-видимому, преследовала редакция "Социалистического вестника", предваряя публикацию первой части "Письма" в номере, вышедшем 22 декабря 1936 года, следующим сообщением: письмо было получено "перед самой сдачей номера в печать... Размеры письма и позднее получение его лишают нас, к сожалению, всякой возможности напечатать его в настоящем номере целиком. Окончание письма нам приходится отложить до первого номера 1937 года"[2]. Тем самым редакция давала понять, что факты, сообщённые в письме, стали известны ей не весной 1936 года, когда Бухарин встречался с Николаевским, а несколькими месяцами позже.

В своих воспоминаниях А. М. Ларина называет статью "Как подготовлялся московский процесс" заведомой провокацией Николаевского и других меньшевиков, имевшей единственную цель - "выдать Бухарина с головой Сталину". Она решительно отвергает саму мысль о том, что Бухарин мог вести за границей какие-либо беседы политического, тем более оппозиционного характера с Николаевским или каким-нибудь другим меньшевиком, поскольку, по её словам, он продолжал, как и в первые годы революции, считать меньшевиков своими злейшими политическими врагами. Невозможность таких бесед Ларина мотивирует также следующими двумя обстоятельствами. Во-первых, в Москве Бухарину было дано строгое указание: не беседовать наедине с иностранцами и эмигрантами. Во-вторых, она ссылается на "неожиданный приход" Николаевского к Бухарину во время её присутствия в Париже. В ходе этой встречи, по её мнению, произошла единственная беседа Бухарина с Николаевским о положении в СССР.

Эта беседа, как рассказывает Ларина, открылась вопросом Николаевского: "Ну, как там жизнь у вас в Союзе?" Бухарин ответил: "Жизнь прекрасна" и затем стал "с искренним увлечением" развивать эту мысль. При этом "его высказывания отличались от (его) выступлений в печати в последнее время лишь тем, что он не вспоминал многократно Сталина, чего он не мог не делать в Советском Союзе". Когда же Николаевский прервал восторженный рассказ Бухарина вопросом об его оценке коллективизации, Бухарин сказал: "У нас пишут, что я выступал против коллективизации, но это приём, которым пользуются только дешёвые пропагандисты... Теперь, перед лицом наступающего фашизма, я могу сказать "Сталин победил"[3].

Этот рассказ Лариной полностью вписывается в концепцию её книги, согласно которой после 1929 года "дальнейшую борьбу Николай Иванович считал нужным прекратить. Партия под давлением Сталина пошла по иному пути, отвергнув экономическую концепцию Бухарина. Полезней сплочённости её рядов в сложившейся обстановке Бухарин ничего не находил"[4].

Многочисленные документы, обнародованные в последние годы, свидетельствуют, что Бухарин действительно прекратил с начала 30-х годов всякую оппозиционную деятельность. Однако это не означает, что он оставался безоговорочным конформистом не только на словах, но и в душе. Едва ли можно согласиться и с абсолютной уверенностью Лариной в том, что Бухарин делился с ней, в то время ещё совсем юной женщиной, всей имеющейся у него политической информацией и поверял ей все свои политические настроения.

Думается, что многие суждения, которые были приведены в "Письме старого большевика" и которые, согласно более поздним свидетельствам Николаевского, представляли переложение рассказов Бухарина, отражают действительное содержание бухаринских политических взглядов того времени более адекватно, чем апологетические высказывания, о которых сообщает Ларина. Мы имеем в виду прежде всего рассказ о том, что в конце 1932 года "положение в стране было похоже на положение времён Кронштадтского восстания... в самых широких слоях партии только и разговоров было о том, что Сталин своей политикой завёл страну в тупик: "поссорил партию с мужиком" - и что спасти положение теперь можно, только устранив Сталина"[5]. Почти дословно повторялись в "Письме" и суждения Бухарина о трагедии насильственной коллективизации: "Ужасы, которыми сопровождались походы на деревню - об этих ужасах вы имеете только слабое представление, а они, эти верхи партии всё время были в курсе всего совершавшегося, - многими из них воспринимались крайне болезненно"[6].

Как вспоминал в 1965 году Николаевский, из рассказов Бухарина он узнал и о "подробностях нападок Рютина на Сталина". Этот факт особенно резко оспаривается Лариной. Отмечая, что в "Письме старого большевика" о содержании "рютинской платформы" было сказано больше того, о чём сообщалось в советских газетах, и что в "Письме" рассказывалось об обсуждении дела Рютина на заседании Политбюро, она напоминает: в 1932 году Бухарин не был членом Политбюро, а "то, что происходило на заседаниях Политбюро, тем более на особо секретных, не принято было разглашать"[7]. Из такой логики вытекает, что Николаевский мог получить адекватную информацию о рютинской группе только... от члена Политбюро.

Действительно, по поводу "рютинского дела" официальная и даже внутрипартийная информация не сообщала ничего, кроме грубой брани и лживых наветов. Однако в начале 30-х годов ещё была возможна утечка секретной информации от некоторых членов Политбюро, например, Кирова и Орджоникидзе, к партийным деятелям такого уровня, как Бухарин. О том, что подлинное содержание "рютинской платформы" было известно многим членам партии, говорит тот факт, что в 50-60-е годы старые большевики, хлопотавшие о реабилитации Рютина, в беседах с "переследователями" из КПК адекватно излагали основные идеи этого запретного документа.

А. М. Ларина справедливо замечает, что темы, поднятые в "Письме", были "по тем временам действительно крамольны" и что сам факт передачи такой информации меньшевикам мог быть расценен сталинским "правосудием" только как криминальный[8]. Эти верные посылки она использует, однако, для подкрепления всё тех же соображений: "Письмо старого большевика" "носило явно провокационный характер", и его автор "сознательно взялся помогать палачам". В этой связи она не исключает и того, что сталинские агенты специально подбросили Николаевскому информацию, содержавшуюся в "Письме", с целью использовать его публикацию для компрометации Бухарина[9].

На деле публикация "Письма" была для Сталина чрезвычайно нежелательной, поскольку оно не только знакомило мировую общественность с фактами, которые Сталин скрывал на протяжении ряда предшествующих лет, но и содержало разгадку его зловещих намерений - в тот момент, когда он только приступил к истреблению старой партийной гвардии. В "Письме" указывалось, что решение о проведении процесса 16-ти было принято в результате агентурных расследований, которые показали: "действительное настроение подавляющего большинства старых партийных деятелей является резко враждебным Сталину"; "партия не примирилась с его, Сталина, единоличной диктатурой,... несмотря на все парадные заявления, в глубине души старые большевики относятся к нему отрицательно, и это отрицательное отношение не уменьшается, а растёт... Огромное большинство тех, кто сейчас так распинается в своей ему преданности, завтра, при первой перемене политической обстановки, ему изменит". Из всех этих фактов, подчёркивалось в "Письме", Сталин сделал вывод: "Если старые большевики, та группа, которая сегодня является правящим слоем в стране, не пригодны для выполнения этой функции в новых условиях, то надо как можно скорее снять их с постов, создать новый правящий слой"[10].

Эти глубоко продуманные соображения, наложившись на личный опыт членов и кандидатов в члены ЦК, могли произвести на них весьма серьёзное впечатление. Поэтому, в отличие от других статей эмигрантской печати о положении в СССР, обычно рассылавшихся партийной верхушке[11*], с данной статьёй "Социалистического вестника" "рядовые" участники февральско-мартовского пленума не были ознакомлены. Во всяком случае на всём протяжении работы пленума о ней было упомянуто лишь в речи Ярославского, который заявил: "...если вы возьмете последний номер "Социалистического вестника", целиком посвящённый предыдущему процессу, то вы убедитесь в том, что Бухарин и Рыков идут целиком по линии той клеветы, которая содержится в "Социалистическом вестнике", а "Соц. вестник" заранее, авансом начал уже защищать и обелять Бухарина и Рыкова"[12]. Между тем "защита" Бухарина и Рыкова в "Соц. вестнике" ограничивалась сообщением об их "реабилитации" в сентябре 1936 года, к которому была добавлена всего одна фраза: "Об этой уступке Ежов теперь жалеет, и, не скрывая, говорит, что он ещё сумеет исправить"[13].

Таким образом, на пленуме не фигурировало обвинение Бухарина в беседах с Николаевским, а говорилось лишь о совпадении его взглядов с взглядами "Социалистического вестника".

Между тем вопрос о "секретных" переговорах Бухарина с меньшевиками был поднят ещё за несколько месяцев до пленума - в показаниях Радека на допросе 27-29 декабря, т. е. через несколько дней после выхода в Париже номера "Социалистического вестника" с первой частью "Письма". Радек заявил (якобы со слов Бухарина): "Бухарин просил Дана (редактора "Социалистического вестника" - В. Р.) на случай провала "блокистов" в СССР открыть кампанию их защиты через II Интернационал. Именно этим и объясняется выступление II Интернационала в защиту первого центра блока троцкистско-зиновьевской организации"[14]. Протокол этого допроса был послан Бухарину.

Хотя в показаниях Радека речь шла не о статье в "Социалистическом вестнике", а об официальном заявлении руководства II Интернационала в связи с процессом 16-ти, упоминание имени Дана рядом с именем Бухарина было весьма грозным симптомом. Бухарин получил косвенное предупреждение о том, что НКВД обладает какими-то сведениями о его неофициальных беседах с меньшевиками. Понимая, что уже сам факт таких доверительных бесед не может не вызвать непомерной ярости Сталина, Бухарин тем не менее оставался в неизвестности о том, что именно Сталин знает о содержании этих бесед.

Чтобы яснее представить поведение Бухарина в зарубежной командировке, обратим внимание прежде всего на то, что Бухарин оказался за границей впервые за несколько лет, на протяжении которых он был вынужден вести в СССР противоестественный образ жизни, вплоть до отказа от личных встреч со своими ближайшими друзьями - из-за боязни быть заподозренным в "сохранении фракции". Понятно, что, оказавшись за границей, Бухарин почувствовал себя в совершенно иной атмосфере и был опьянён кажущейся свободой от постоянной слежки и угрозы доноса за малейшее неосторожное высказывание. В этой связи уместно привести свидетельство другого большевика, который, по словам Николаевского, говорил ему: "Там (в СССР - В. Р.) мы отучились быть искренними. Только за границей, если мы имеем дело с человеком, о котором нам известно, что на него можно положиться, мы начинаем говорить искренно"[15].

Со свойственной ему временами беспечностью Бухарин, по-видимому, не учитывал того, что за рубежом незримая слежка НКВД может быть не менее плотной и изощрённой, чем в СССР. Об этом он, возможно, вспомнил лишь после неурочного посещения Николаевским его гостиничного номера, когда он с тревогой сказал жене: Николаевский, очевидно, узнал об отсутствии в гостинице остальных членов комиссии, предварительно позвонив им по телефону, и явился специально для того, чтобы поговорить с ним наедине. Тогда же Бухарин высказал беспокойство по поводу собственной неосторожности, заявив: "Всё-таки, я сболтнул ему лишнее - о дешёвой агитации"[16].

Согласно ряду достоверных свидетельств, Бухарина в 1935-1936 годах часто посещали мысли о возможности новой волны сталинского террора и своей гибели в нём. Нет ничего удивительного в том, что в преддверии этих событий Бухарин хотел передать свои сокровенные мысли, которыми он не решался поделиться почти ни с кем в своей стране, старому социалисту, чья личная порядочность была широко известна. Кроме того, в 1936 году Бухарин не мог считать Николаевского и других меньшевиков столь же непримиримыми противниками, как в первые годы революции. Ведь даже официальный курс Коминтерна в то время включал проведение политики единого рабочего фронта, т. е. союза с партиями II Интернационала, в который входили и русские меньшевики.

При всём этом "Письмо старого большевика", по-видимому, сыграло немалую роль в поведении Бухарина на следствии и суде. Характерно, что на втором московском процессе Радек не повторил версию о переговорах Бухарина с Даном. Эта версия, вложенная в уста Радека на следствии, была отложена до процесса "право-троцкистского блока", где она была изложена устами самого Бухарина.

Надо полагать, что Сталин приберегал "Письмо старого большевика" для психологического давления на Бухарина во время тюремного следствия. И с точки зрения Бухарина, и с точки зрения его палачей этот документ являлся свидетельством главного криминала, обусловливавшего недоверие к его попыткам отвергнуть все остальные обвинения в свой адрес. Этот криминал на тогдашнем партийном жаргоне именовался "двурушничеством".

Как мы помним, Бухарин ушёл, вернее, был насильственно уведен с пленума ЦК, не признав ни одного вменявшегося ему обвинения. Вместе с тем в своих речах на пленуме он не уставал повторять, что считает сталинскую политику "блестящей", а Сталина - безупречным вождём партии и государства. Представим теперь, что мог почувствовать Бухарин, когда после всего этого ему была предъявлена статья меньшевистского журнала, в которой приводились его подлинные мысли прямо противоположного характера. Согласно сталинской логике, хорошо усвоенной Бухариным, это означало, что он продолжал оставаться "двурушником" до последнего часа своего пребывания на свободе. Единственным средством загладить это "преступление", согласно той же логике, могло быть лишь согласие "до конца разоружиться перед партией", т. е. подтвердить и все остальные предъявленные ему обвинения.

Положение Бухарина серьёзно отягчалось ещё одним обстоятельством. Если даже ему была показана статья "Социалистического вестника" и сообщены агентурные данные о его неофициальных беседах с Николаевским (строго запрещённых Москвой), то и после этого он оставался в неведении, какими ещё данными о его поведении за рубежом располагает НКВД. Между тем за Бухариным числились и более серьёзные "преступления" (о которых, правда, сталинская агентура могла и не знать).

Во время своей зарубежной командировки Бухарин вёл откровенные беседы не только с Николаевским, но и с Ф. Н. Езерской - в прошлом секретарём Розы Люксембург. Езерская даже предложила ему остаться за границей и издавать там международный орган "правых". Бухарин ответил ей, что считает "невозможным уйти с поля борьбы, тем более, что положение (в Советском Союзе - В. Р.) он отнюдь не считал безнадёжным (с точки зрения поражения антисталинских сил - В. Р.)"[17].

Особенно тяжкий "криминал" состоял в беседе Бухарина с Ф. И. Даном. Согласно воспоминаниям Л. О. Дан, опубликованным после её смерти, Бухарин появился в квартире Данов неожиданно и объяснил свой приход тем, что "просто душа запросила". При этой встрече Бухарин производил впечатление человека, находившегося в состоянии полной обречённости. Сказав Дану, что "Сталин не человек, а дьявол", который "нас (старых большевиков - В. Р.) пожрёт", Бухарин дал убийственную психологическую характеристику Сталину: "Вот вы говорите, что мало его знаете, а мы-то его знаем... Он даже несчастен от того, что не может уверить всех, даже самого себя, что он больше всех, и это его несчастье, может быть, единственная человеческая в нём черта... но уже не человеческое, а что-то дьявольское есть в том, что за это самое своё "несчастье" он не может не мстить людям, всем людям, а особенно тем, кто чем-то выше, лучше его"[18].

Примечательно, что Дан до конца своих дней не рассказывал о своей встрече с Бухариным даже своему ближайшему другу Николаевскому. Л. О. Дан объясняла это тем, что её муж считал: его рассказ "может стать как-нибудь опасным для Бухарина". Сам Николаевский называл сообщение Лидии Осиповны "сплошной выдумкой". Будучи уверенным, что судьба сделала его "в известном смысле... как бы душеприказчиком Бухарина"[19], он не мог поверить, что Бухарин делился своими сокровенными мыслями с кем-либо из других эмигрантов.

Естественно, что А. М. Ларина, считающая интервью Николаевского "фальшивым документом", называет "ещё более странным документом" воспоминания Л. О. Дан. Полностью отвергая малейшую вероятность искреннего разговора Бухарина с Даном, она выдвигает в этой связи вопрос: почему, если этот разговор в действительности имел место, сам Дан, умерший в 1947 году, не рассказал о нём никому после казни Бухарина, когда "опасаться неприятности для Бухарина уже не приходилось"[20]. Анне Михайловне не приходит в голову: такая крайняя осторожность Дана могла быть вызвана тем, что он сознавал: малейшая утечка информации о данном разговоре может обречь на гибель её, Ларину, и других заложников погибшего Бухарина, остававшихся в СССР.

Дан и Николаевский - опытные политики, внимательно следившие за тем, что происходило в Советском Союзе, представляли себе положение там более адекватно, чем Бухарин и тем более его жена.

Таковы некоторые обстоятельства, связанные с "Письмом старого большевика" и его влиянием на судьбу Бухарина.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Фельштинский Ю. Разговоры с Бухариным. М., 1993. С. 25.<<

[2] Социалистический вестник. 1936. № 23-24. С. 20-21.<<

[3] Ларина A. M. Незабываемое. С. 256-257.<<

[4] Там же.<<

[5] Социалистический вестник. 1936. № 23-24. С. 20.<<

[6] Там же. С. 22.<<

[7] Ларина А. М. Незабываемое. С. 262, 263.<<

[8] Там же. С. 262.<<

[9] Там же. С. 271-273.<<

[10] Социалистический вестник. 1937. № 1-2. С. 23.<<

[11*] На протяжении 20-30-х годов в "Социалистическом вестнике" неоднократно помешались сообщения о событиях внутренней жизни партии, тщательно скрывавшихся партийной верхушкой. Наибольшую сенсацию произвела публикация этим журналом в 1929 году "Записи" Каменева о его переговорах с Бухариным и Сокольниковым. Тогда эта публикация была роздана членам ЦК для доказательства "двурушничества" Бухарина.<<

[12] Вопросы истории. 1992. № 11-12. С. 11.<<

[13] Социалистический вестник. 1936. № 22-23. С. 24.<<

[14] Вопросы истории. 1992. № 2-3. С. 8.<<

[15] Социалистический вестник. 1965. Сб. 4. С. 83-84.<<

[16] Ларина А. М. Незабываемое. С. 258.<<

[17] Фельштинский Ю. Разговоры с Бухариным. С. 19.<<

[18] Новый журнал. Нью-Йорк, 1964. Март. № 75. С. 180-181.<<

[19] Фельштинский Ю. Разговоры с Бухариным. С. 24, 27.<<

[20] Ларина А. М. Незабываемое. С. 286-288.<<


Глава XXIX